А. М. Утевский

Арон Михайлович Утевский (1904–1988) – член-корреспондент АН Украины, доктор биологических наук, профессор, выдающийся украинский биохимик, основоположник отечественной биохимии катехоламинов



Детство


Я родился в 1904 г. в уездном городке Черниговской губернии Конотопе, звучное название которого известно каждому жителю Украины, а детство мое прошло в уездном городке Белополье (Харьковской губернии), чье более благозвучное название мало кому известно (сейчас и Конотоп, и Белополье – районные центры Сумской области). В Белополье, расположенное вне черты оседлости, наша семья переехала после того, как мой отец, с большим трудом преодолев 5%-ный барьер, получил диплом о высшем образовании и был назначен туда провизором. В начале ХХ века Белополье было маленьким заштатным городком, в котором (по архивным материалам) все же было несколько предприятий (механический, кирпичный, пивоваренный заводы, кожевенные предприятия, крупорушки), больница на 20 коек и амбулатория (в них работали 2 врача и 4 фельдшера), аптека (где служил мой отец) и несколько учебных заведений: двуклассное мужское и женское училища, ремесленное училище, 5 церковно-приходских школ, наконец, 2 гимназии – женская и мужская (в которой учились мы с братом). Словом, это был типичный уездный городок Левобережной Украины.

В заштатном, тихом уездном городке Белополье, казалось, жизнь идет по такому накатанному пути, что ничего необычного не может случиться. Та же гимназия, те же классы и учителя для нас, те же занятия счетоводством, коммерцией или чем-то еще для взрослых, тот же церковный звон, то же начальство. Дни похожи друг на друга как близнецы. Водопровода и канализации в нашем городе не было, лампы были керосиновые, печи топили дровами или шелухой (ее покупали довольно дешево на крупорушках). Технический прогресс выражался в часах и в швейных машинах "Зингер". Последних было много, ручные и ножные – они олицетворяли зажиточность, в них была тайна и очарование сложного механизма. Когда загорелась в нашем городе первая электрическая лампочка – мы, дети, подолгу стояли перед освещенными окнами. Телефон был только в двух или трех домах и вызывал у детей, да и у взрослых, почтительное и несколько недоверчивое удивление. Первый автомобиль, который я увидел, заставил меня надолго остаться на месте, изображая собой одновременно вопросительный и восклицательный знак.

Поступив в 1912 г. в подготовительный класс гимназии, я был несколько лет хорошим, но самым ординарным учеником, учил то, что задано, "от сих до сих". Городской мальчик, я совершенно не знал природы, не знал и не хотел знать названий и образа жизни растений и животных, и среди многих унылых гимназических уроков природоведение было одним из самых нелюбимых предметов. Русский язык и литература также не вызывали никаких положительных эмоций. Но чтение я полюбил, читая все, что попадалось под руку. Если не понимал (а не понимал часто), то придумывал собственные объяснения и варианты.

В своих мыслях о будущем, в которых я играл роли почти каждого, кто мне встречался или о ком читал, я был то "Зингером" или представителем его фирмы в нашем городке, то белопольским Робин Гудом, разбойником Багой. Одно время мне хотелось быть учителем гимназии, но тут я впервые столкнулся с разъяснением, что учителем гимназии еврей быть не может…

И еще мне хочется поделиться одним своим детским воспоминанием о приобретении книги и своими теперешними мыслями о чтении книг – мыслями очень пожилого человека, всю свою жизнь собиравшего не картины, не марки, а книги, книги, книги...

Когда я учился в подготовительном классе, мне очень хотелось иметь одну вещь – только появившийся в городке кошелек в виде кожаного полукруга, раскрывающегося как коробочка. Он стоил девяносто копеек, по тогдашнему времени – немалая сумма. Самое интересное, что ровно такие деньги (остатки от пятачков на завтраки) у меня были, и предстояло сделать выбор и решить что лучше: деньги без кошелька или кошелек без денег. После нескольких дней колебаний я все же купил кошелек, затратив на него результат многомесячной экономии. Но как не гармонировал новенький, блестящий, ярко-желтый футляр с хранившимися в нем испорченными лампочками от электрического фонаря, старыми марками и перьями! Вдруг потускнела, исчезла вся привлекательность новопокупки, собирать снова деньги, чтобы заполнить кошелек, не хотелось и вскоре я выменял его на желтый томик Джека Лондона "Белый клык" – "Универсальная библиотека", цена 30 к. Эта моя коммерческая операция, внешне вполне убыточная, научила меня, вернее, привила мне одно правило: не жалеть ни деньги без кошелька, ни кошелек без денег и легко расставаться с ними в обмен на страницы вымысла или правды о жизни.

Я люблю возвращаться к книгам, однажды или даже многократно прочитанным. При этом меня интересует не сюжет (он давно известен), не характеры (тоже знакомые), не литературные красоты и огрехи (ими уже восхищался или, соответственно, негодовал). Меня интересует мое отношение, то чувство, которое я испытываю, перечитывая давно знакомые страницы. Почему раньше одни волновали меня, а другие оставляли равнодушным, а теперь все изменилось? Что изменилось? Очевидно, время и я, вернее, я во времени. Подростком жадно следил я за сюжетом, потом больше стал замечать характеры. Третья стадия повторного чтения это интерес к автору (что он хотел сказать, почему и для чего). Четвертая стадия – интерес к своему восприятию – почему я воспринимаю так, а не иначе. Великая сила (а может быть, единственный смысл) литературы в том, что она устанавливает (или пытается установить) понимание мыслей и чувств другого (отдаленного часто в пространстве и времени), и, может быть, еще больше – самопонимание.

Детство окончилось в 1914 г. – началась война. Правда, в заштатном городке Белополье жизнь и всего городка, и нашей семьи менялась не очень резко и в 1915 г., и в 1916 г., и даже в 1917 г., пока окончательно не рухнула в 1918 г. Мне было 14 лет.

 

Я буду писателем

В гимназии я учился до шестого класса. В 1918 г., когда наш городок стал плацдармом сражений, наша гимназия фактически перестала существовать как учебное заведение – становилась то штабом, то казармой, то госпиталем. Семья наша, напуганная боями, канонадой и слухами, выбралась из города, уехала в Харьков, потом в поисках места, «где не стреляют», переезжала еще… дорога была одиссеей щепки в кипящем котле. Поезд останавливался и подолгу стоял на каждом полустанке, и почти на каждой остановке пассажиры сталкивались с другой «властью». На каком-то полустанке вооруженный пьяный матрос вывел всех нас из переполненного общего вагона и разделил на «своих» и «чужих»: «своим» – ехать дальше, «чужих» – расстрелять, а потом забыл – где кто. К счастью, его отвлекли, все опять погрузились в вагон, который повез нас в дальнейшую жизнь.

Голодные годы, бездомные годы, непонимание того, что происходит, почти мгновенный разлом жизни, обжитого мира, по-своему уютного, который расползался по всем швам и на отдельных обрывках которого, усеянных концами торчащих лопнувших гнилых ниток старых представлений, как на островке, искала уют и безопасность наша семья. В этот период, когда можно было сказать словами шекспировского героя «распалась связь времен», я вступил уже не ребенком, но еще не взрослым и даже не юношей. Я был доучившийся до 6-го класса Белопольской классической гимназии учащийся, еще в гимназической шинели и такой же фуражке (с отломанным гербом), носивший это все грозные годы гражданской войны, потому что ничего другого у меня не было. Я остро чувствовал свою незащищенность, но еще не понимал, в чем причина этого и что надо делать. Страдая от неустроенности жизни, от неожиданности крушения всего привычного, я отгораживался от жизни стихами. Этот период (потеря дома, «беженство» в кавычках и обнищание без кавычек) был одновременно периодом «взрыва» стихотворчества и открытия возможности и интереса самообразования (об этом позже). До 13 лет, читая все подряд, я обычно обходил вниманием ровные колонки стихов, а если читал их, то следил только за сюжетом, лирику пропускал. Впрочем, чтение «Полтавы» и «Медного всадника» Пушкина, кавказских поэм Лермонтова, стихотворений и поэм Некрасова доставляло мне удовольствие не только благодаря насыщенному содержанию. Привлекало еще что-то, что можно назвать «смутное чувство присутствия красоты».

И вдруг, неожиданно для себя я вслух произнес первые рифмованные строчки. На следующий день я записал уже другие, лучшие. Это было для меня открытием стихотворной речи. Запоем я стал читать и скандировать стихи, причем меня привлекали, я сказал бы, очаровывали не поэтические образы, не философский смысл (это произошло позже), а созвучия, сочетания слов. Не зная правил, я открывал для себя законы стихосложения. Скоро я попробовал писать поэмы и драмы в стихах. Это были, разумеется, наивные и нелепые вещи, но они пробудили во мне интерес к поэзии и поэтам, открыли для меня по-новому Пушкина и Лермонтова, познакомили с Тютчевым, впервые остановили внимание 14-летнего подростка на произведениях Блока, Брюсова, Белого, раннего Маяковского и других. Довольно быстро я стал писать сравнительно грамотные и, хотя подражательные, но иногда совсем неплохие стихи, в которых были не только наборы околдовавших меня созвучий слов, но и попытки выразить чувство и создать какой-то образ.

В моей пьесе «Памятные встречи» писатель Завьялов говорит: «Какое горькое счастье открыть в себе талант». Для меня за четверть века до этого открытия в себе таланта, вернее подобия таланта, было просто счастьем, окрасившим в радужные цвета все окружающее. Я писал много, каждую свободную минуту, читал и писал. Но окружающая действительность – грозовые неповторимые восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый годы – почти никак не отражались в этом моем «творчестве». Оно было книжным, в нем отражались десятки и сотни прочитанных, вернее, проглоченных книг.

 

Обучать прежде чем знать.

Открытие естествознания

Девятнадцатый, двадцатый годы (мне соответственно пятнадцать, шестнадцать лет), нужно что-то делать, работать, служить, получать какой-то паек. Начинаю работать кем-то вроде делопроизводителя, становлюсь библиотекарем, пробую еще что-то и прихожу к мысли, что заработать на жизнь можно, давая уроки. Все учатся, все тянутся к знаниям, может быть, кто-то обратится ко мне? Я могу преподавать литературу, но спрос другой, ко мне обращаются с предложениями и просьбами помочь изучить химию, физику, математику. Люди хотят поступать в техникум, мечта многих – Харьковский технологический институт. Но у меня – из-за гражданской войны – средняя школа закончилась пятым классом. Значит, необходимые знания нужно приобрести и в возможно более короткий срок. Я вернулся к учебникам и стал читать, именно читать, а не учить, учебники тригонометрии, физики, органической химии, физической географии и другие. Сначала читал, принуждая себя, потому что надо, потом вдруг в какой-то момент понял, что это по-своему интересно. Чувство это усилилось, когда мне в руки кроме старых еще гимназических учебников попались книги Фламмариона, Реклю, Тимирязева. Однажды я достал растрепанный том – учебник органической химии, кажется, Реформатского и, рассматривая его, вдруг представил себе, что это тоже интересно. Так как я не был знаком еще с химией неорганической, а органическую начал читать с середины, то многого, конечно, не понимал и, как в беллетристике, придумывал свои объяснения.

Так я кое-что зарабатывал на жизнь, давая уроки. Причем ночью я выучивал то, что должен был завтра объяснять своим ученикам. Мои самостоятельные занятия не пропали даром. Я пришел в школу 2-й ступени, и выяснилось, что и по гуманитарным предметам, и по точным наукам я знаю значительно больше, чем требуется программой, и я получил соответствующий аттестат за среднюю школу.

Жизнь постепенно в какой-то степени налаживалась, и нужно было возвращаться в Харьков – продолжать учебу. В конце 1921 г. наша семья обосновалась в Харькове, в коммунальной квартире в старом доме на Старомосковской улице (теперь это часть Московского проспекта). Правда, отцу пришлось поехать работать в аптеку в Казачью Лопань, но мы с братом нашли преподавательскую работу в Харькове, а все наше мысли были обращены к старому университетскому зданию на Университетской улице (которую тогда переименовали в ул. Свободной Академии – по имени просуществовавшей один год – в процессе преобразований Университета – Академии теоретических знаний).

 

Почему Вы не поступаете на филологический?

В 1922 году я и брат поступили на первый курс Харьковского института народного образования (брат на филологическое, литературное, я на биологическое отделение факпрофобра – факультета профессионального образования). Запомнился пестрый контингент поступающих, запомнилась не менее пестрая их одежда – преобладали видавшие виды шинели демобилизованных красноармейцев, но были и потертые кожаные куртки неудачливых ответработников, откомандированных для повышения образования, и ватники всех цветов и всех степеней ветхости «прочих». В одном из таких ватников, уже совсем потерявшем первоначальный вид, сдавал и я приемные экзамены. По литературе и оценке общей подготовленности (был и такой тест) беседовал с нами очень вежливый и иронический доцент, которого все боялись. Второй – жизнерадостный «живчик» и третий – комиссар ХИНО. Меня спросили, кого из русских поэтов я могу назвать кроме Пушкина, Лермонтова и Некрасова. Я стал называть. Когда я упомянул Тютчева, меня попросили сказать что-либо из него и о нем. Я очень любил Тютчева и прочитал на память «Есть некий час всемирного молчанья» и «Оратор Римский говорил…» Когда я дошел до строк «Блажен кто посетил сей мир в его минуты роковые…», экзаменатор спросил с усмешкой, испытываю ли я счастье от того, что живу в «роковые минуты» революции. Я ответил, что «да, счастлив. Но я не только «Высоких зрелищ зритель». Вдруг вмешался второй экзаменатор и спросил, не помню ли я эпиграф к «Анне Карениной»? «Мне отмщение и Аз воздам!» Как я думаю, что хотел Толстой этим сказать? Я задумался. Самое простое признать, что он осудил Анну за то, что она преступила супружеский и материнский долг для личного счастья. Но Толстой, конечно, не это имел в виду. – А что? – Кажется, есть другое толкование. Осуждение того, что Анна из-за условностей суетного света по сути предала свою любовь, не могла подняться над этими условностями. Но я думаю, что и это не верно. Я думаю, что Толстой осудил все общество собственников (эксплуататоров), общество, которое неизбежно губит, не может не губить, все лучшее, в том числе и любовь. Иронический экзаменатор сказал: «Вы поступаете, конечно, на филологический». – «Нет, на биологический». – «Почему?» Все члены комиссии насторожились. Жизнерадостный экзаменатор сказал: «Биологический иногда выбирают как трамплин для медицинского. Может быть, вы хотите стать врачом? Но ХИНО не проходной двор, а вы прирожденный филолог. Зачем Вам биологические науки?» Безопасней всего было бы ответить, что я хочу стать преподавателем биологии. Всеми силами изгоняли в то время из ХИНО старый университетский дух. – «Я хочу поступить на биологическое отделение, – медленно начал я, и неожиданно для окружающих и для себя закончил, – чтобы стать писателем». И, видя общее недоумение, продолжал: «Прежде, чем писать стихи о звездах, о красоте океана и гор, о цветах и деревьях и, главное, о людях, я хочу понять, как устроены звезды, что такое океанография и геология, как живут цветы и деревья, и знать хотя бы тело человека, если не его душу. Вот почему я выбрал естественные науки…». – «А преподавателем Вы будете?» – «Я уже преподаю, но это не главное». «Хорошо, можете идти», – сказали члены комиссии.

«Что ты наделал! – шептали соболезнующие. – Ты все говорил не так. Тебя ни за что не примут…».

Меня приняли.

 

Вуз образца 1922 года

В высшей школе, как и во всей стране, происходили большие события, большие перемены. Главным девизом в ХИНО было – делать все не так, как раньше, делать непохожим на прежнее, изгонять дух старого университета, в котором, конечно, было много реакционного, но было немало и ценного. Названия давались другие, иначе назывался университет и некоторые факультеты, но кафедры оставались те же, люди на кафедрах были старые, многие из них – хорошие специалисты в своей области – просто не понимали, что происходит в стране, и были крайне растеряны.

Старых преподавателей университета можно было разбить на три категории: «сочувствующие», «иронические», «растерянные». По внешнему виду они делились на «лощеных» и «опростившихся» Первые обязательно носили воротнички и галстуки и их нередко очень потертые брюки сохраняли почти мистическую складку. Вторые очень быстро одеждой перестали отличаться от служителей, мешковидные брюки и куртки казались им наиболее подходящими.

Профком состоял из честных, искренних, иногда излишне решительных, но мало знающих и мало понимающих в науке и высшем образовании юношей и девушек. Было, правда, несколько старших товарищей – членов партии, но и они главным образом знали, что нужно менять, а как менять представляли себе довольно смутно. Это было время экспериментов во всех областях жизни, время бдительности и прекраснодушия, подвижничества и рвачества, героизма и трусости, безумно смелых проектов устройства нового мира и отсутствия самых элементарных, казалось бы, условий существования. Фантастическое время, описанное в тысячах книг, просвеченное вдоль и поперек учеными и поэтами и в значительной степени нераспознанное, загадочное до настоящего времени.

Я смотрю на диплом, выданный мне более полувека назад. На большом листе плотной бумаги, украшенном схематическими рисунками тракторов, заводов с дымящимися трубами, строящейся ДнепроГЭС, удостоверяется, что «громадянин, Утевський Арон Михайлович, що народився 1904-го року в м. Конотопі вступив 1922 року в Харківський Інститут Народної Освіти на природничий відділ, Факпрофобру і скінчив його повний курс в 1924 році… Громадянинові Утевському надається кваліфікацію – викладача масових установ Профосвіти з природничого циклу». На оборотной стороне листа напечатаны названия сданных мной за это время 37 предметов – от ботаники низших споровых, кристаллографии и палеонтологии до педологии, истории ревдвижения и организации профшкол и ФЗУ и 16 отработанных практикумов.

Какой-либо стабильной программы не было, вернее, программ было слишком много, предметы вводились и бесследно исчезали в течение одного семестра. Чтобы начать читать новый курс, достаточным оказывалось желания лектора и двух-трех слушателей. Практикумы проводились тогда, когда набиралось несколько человек, выразивших желание их отработать. Зачеты и экзамены сдавались в самое различное время, на кафедре или на квартире преподавателя. Порядок отработки практических занятий и сдача экзаменов регламентировались только логической последовательностью научных дисциплин: химия органическая после химии неорганической, высшие споровые после низших споровых, зоология позвоночных после зоологии беспозвоночных, физиология после анатомии, причем и эта последовательность нередко нарушалась. Люди числились студентами любое количество лет, прекращали занятия, никому не сообщая, на год-два и снова возобновляли их без особого разрешения. Исключать могли только специальные комиссии, создаваемые партийными и профсоюзными организациями института, но я не помню ни одного исключения «за неуспеваемость». Искали, в основном, буржуазное происхождение. Если ошибались или «перегибали палку», то потом восстанавливали. И все же и в этой неразберихе можно было прекрасно работать.

Это были первые годы становления Советской Высшей Школы, и мы – студенты начала 20-х годов – были вольными или невольными, активными или пассивными участниками этого становления. Мы были странными студентами на странных, менявших свой облик кафедрах. Работали мы много, спорили много, на каждой кафедре оседали любители, изъявлявшие желание «углубленно поработать, специализироваться», большие практикумы возникали как грибы после хорошего летнего теплого дождя. Голодные, часто плохо, даже причудливо одетые, мы одержимо работали, испытывали благоговейный страх перед тем, что познавали и от кого познавали, и понимали, что многое надо менять, но не знали как.

 

«Личная программа»

Получив зачетную книжку, я огорчился, что она совершенно пустая, – белые листки наводили уныние. Я спросил у товарищей, которые числились в Институте с прошлого года (а многие еще с 18-го года, с перерывами во время смены власти), нельзя ли сдавать что-либо без посещений лекций и практических занятий. Оказалось, можно: элементы высшей математики, неорганическую и органическую эволюцию. Затем я записался на различные практические занятия, отработал качественный анализ, сдал неорганическую химию. Все остальные химии полагалось отложить на следующий год, но я подумал, что имеет смысл продолжать знакомиться с химией, выполнил синтез нитробензола, затем восстановление его в анилин, одновременно отработал количественный анализ и сдал органическую химию. Таким образом, в первый год поступления в ХИНО прошел весь университетский курс химии и взялся за физику, которую следовало отрабатывать и сдавать до химии. Так началось осуществление моей «личной программы» прохождения курса Высшей школы.

Итак, первое было сделано: проходить курс программ не по расписанию, не по увековеченному канону «от сих до сих» на первом курсе и «от сих до сих» на втором, третьем, четвертом, а прорабатывать понравившуюся мне науку от начала до конца, по крайней мере, до конца «учебного».

Второй отличительной чертой моей личной программы было объединение некоторых наук. Готовя анатомию животных и человека («Анатомия» Зернова, Анатомический атлас Шпальтегольца), я вступил в конфликт с массой названий и для облегчения решил параллельно проходить физиологию, а потом присоединил к этому и физиологическую химию. Так прорабатывал мышцы, нервы, скелет, внутренние органы («Физиология» В. Я. Данилевского, Ландуа и др.). По окончании сдал почти одновременно оба предмета. То же проделал с анатомией и физиологией растений. Это не было сознательной «интеграцией». Так мне было просто удобней.

 

«Без названия нет познания»

Это высказывание великого систематика Линнея вспоминалось мне всякий раз, когда бесконечное количество названий и описаний минералов, растений и животных повергало меня в уныние. Если для многих наших студентов и особенно студенток «камнем преткновения» на факультете была геометрическая кристаллография (не понимали законов симметрии) или органическая химия (не понимали теории строения), то я долго мучился с цветковыми растениями. Форма пестика, количество тычинок – построенная на этих признаках классификация сначала казалась мне надуманной и лишней, потом я умом понял значение всех этих данных, но сердце мое очень долго к ним не лежало.

Я чуть не ушел с биологического отделения из-за удручающего множества названий растений и животных. Из извечных вопросов, встающих перед каждым, кто ищет знания и прикасается к науке: Что? Где? Когда? Как? и Почему? мне нравилось думать над тем «как» и «почему» и не нравилось изучать бесконечные «что». И вдруг – лекция Серебровского по зоологии позвоночных! Целый час, говоря о представительнице воробьиных – сороке, он посвятил разбору того, почему ее называют Pica pica. На этой лекции я неожиданно понял, почему это важно, и как-то по-новому посмотрел на бесконечные ряды названий растений, животных, химических соединений, аналитических терминов. Мои любимые «как» и «почему» словно выглянули из-за утомительно безликих и одновременно многоликих «что» и «кто».

Органическая химия встала перед нами бесконечным числом названий, шеренгами своих гомологических рядов. Теми же сторонами оборачивались анатомия, физиология и физиологическая химия, которая меня все больше и больше привлекала. «А что если узнать, почему дано то или другое название, – думал я, – правда, мы плохо знаем латинский и совсем не знаем греческий. Но попытаюсь…». И я стал пытаться понять «откуда пошли названия», химические и биохимические. Стал фантазировать.

«Первый блин комом». Впервые я сам придумал объяснение названия на занятиях по физиологической химии. Руководил занятиями Александр Васильевич Нагорный (тогда доцент, впоследствии – профессор, член-корреспондент АН УССР, зав. кафедрой физиологии человека и животных и директор НИИ биологии ХГУ, один из основоположников возрастной физиологии и биохимии в СССР). На практических занятиях по анализу белков мы делали цветную реакцию на белки – биуретовую реакцию. Александр Васильевич обратился к нашей группе с вопросом: как мы считаем, что означает название реакции – «биуретовая». Мы уже знали, что фиолетовую окраску при добавлении щелочи и капли CuSO4 раствор белка дает потому, что в нем есть химические группы, напоминающие вещество биурет. Но откуда взялось название «биурет»? «Белок – основа жизни – думал я, – название должно иметь аналогичный смысл. Вероятно, оно состоит из двух слов: “bios” – это «жизнь», ну а “ret”? Похоже на “res”, по латыни это, кажется, «дело». «Дело жизни», вот оно что!» И я предложил это объяснение. Александр Васильевич задумчиво посмотрел на меня и сказал: «Занятно. Очень поэтично. Но неверно, тоже очень. Название «биурет» образовано от слов “bis” – «два» и “urea” – «мочевина», он образуется из двух молекул мочевины». Вместо «Дело жизни» – «Две мочевины» – как обидно! Но «биурет из двух мочевин» помог выявить основные связи в белках – пептидные, а синтез самой мочевины был началом органической химии и первой химической победой над витализмом!

Потом я нашел объяснение многим названиям веществ и процессов, составляющих содержание, живую ткань биологической химии. Когда через 10 лет после этих событий мне довелось читать лекции на кафедре биохимии Харьковского медицинского института, я уже неплохо знал, почему то или другое жизненно важное вещество получило то или другое название. Иногда оно связано со свойствами этого соединения, иногда с источником его получения, иногда со случайными обстоятельствами или местом его выделения, а иногда даже с ошибкой. Но во всех случаях названия эти – биохимические термины – несут в себе полезную информацию. И хотя мы не разделяем мнения некоторых старых биохимиков, считавших, что «Имя это все», но мы знаем, что остается в силе старое линнеевское мнение: «Без названия нет познания».

 

Тень бывшей жизни.

Отпечатки на камнях

Вот они передо мной – странные разводы и узоры, отпечатки на камнях, аммониты и белемниты. «Тень бывшей жизни», – думал я, неподвижно уже который час сидя за одним из столов в палеонтологическом кабинете. Старый служитель Яков одобрительно смотрит, ему нравится студент, который так старательно готовится к экзамену у грозного профессора Соболева. Яков знает много названий вымерших животных. Он принес мне откуда-то из запасника кафедры еще кучу образцов с отпечатками. Если бы он знал, что за часы, проведенные в этом кабинете с камнями перед глазами и «Палеонтологией» Борисяка на коленях, я не разобрал, не определил и не запомнил и десяти вымерших моллюсков, но складывал стихи, поэму «Тень жизни на камне». «Сквозь тьму веков, сквозь миллионы лет мне видится ушедшей жизни след» – так они начинаются. «Но ведь это не поэзия, а рифмованная рубленая капуста, – думаю я… – Ну, почему так получается? Ведь я действительно взволнован этими отпечатками и прочтение давно исчезнувшей жизни, если о нем просто рассказать или просто думать, – это уже поэзия. Или сродни ей».

Нужен необычный образ, нетрадиционное видение. «Связь геологических эпох? Машина времени?» «Пощупай на камне историю нашей земли, пульс жизни, рождавшей какие-то странные формы, подумай, как перевоплотились с тех пор мы, чуть слышному шепоту тысячелетий внемли…» Не поэзия, не наука, а черт знает что. Этому отпечатку 300 миллионов лет. Я сижу за столом и смотрю на окаменевшую историю жизни. За столом, заляпанным чернильными пятнами, оставленными теми, кто составлял здесь конспекты и шпаргалки, чтобы сдать палеонтологию грозному Соболеву. «Человек разменял на шпаргалки этот след миллионов лет…»

Не то… не то… Да и нужны ли стихи, когда сами эти отпечатки – поэзия, и то, что я, не отрываясь, смотрел на них и не хочу запоминать, а только смотрю, это поэзия. И то, что я не могу выразить мое чувство стихом, это тоже поэзия! «Непостижима связь времен, как мировая бесконечность, След жизни, перешедший в вечность… О будущем и прошлом сон? Слова, слова» (кажется, Гамлет сказал)

О какой он никчемный и жалкий,

Мой сокурсник, быть может, сосед,

Разменявший вчера на шпаргалки

Этот след миллионов лет …

 

Голова лося

(открытие физиологической химии)

Этот трофей чьей-то удачливой охоты – поразительно живую голову мертвого зверя – впервые я увидел в 1922 году в одной из комнат кафедры физиологии и физиологической химии биологического факультета Харьковского университета (ХИНО), расположенной на 1ом этаже старого трехэтажного кирпичного здания на углу Лазаретной улицы и Госпитального переулка (теперь ул. Тринклера и Данилевского; сейчас здесь Музей природы). Голова лося, украшавшая с легкой руки А. В. Нагорного одну из аудиторий кафедры физиологии в течение почти 80 лет, была единственным предметом, понравившимся мне в первые дни обязательного пребывания на этой кафедре. Не было здесь яркоцветья объектов ботанического сада или зоологического музея, не было таинственных отпечатков на камнях вымерших живых существ минувших геологических эпох, не было загадочной и смутной жизни при больших увеличениях микроскопа. Я в эти первые полгода пребывания в Университете успел побывать на многих кафедрах факультета, и на каждой мне хотелось остаться и поработать, но только не здесь. Глядя в стеклянные, но страшно выразительные глаза лося, я не только подумал, но, кажется, даже сказал вслух: «Совершенно ясно, физиологом или физиолого-химиком я не буду. Это исключено! Это мое решение!»

Это мое решение я вспомнил полвека спустя, остановившись в одной из комнат кафедры в новом здании Университета на площади Дзержинского и глядя в те же глаза того же зверя, удивительно оживлявшие мощную, лесную, дремучую голову. Хотелось постоять, но долго задерживаться было неудобно. Шли государственные экзамены, в этот день защищали дипломные работы окончившие по специальностям «физиология» и «биохимия», и мне, председателю ГЭКа, доктору биологических наук и профессору по специальности «биохимия», члену-корреспонденту Академии наук УССР по отделению «Физиология, биохимия и теоретическая медицина» не к лицу было опаздывать.

Почему я стал биохимиком, почему я стал биологом? Ведь я не мыслил себе другой деятельности, кроме литературной. Почему?

Впервые мысли о специализации по физиологической химии пришли ко мне, как ни странно, при изучении палеонтологии (вот мысль и вернулась к «отпечаткам на камне»). Преодолев свое созерцательно-лирическое отношение к «тени исчезнувшей жизни» и постепенно вдумываясь в вопросы исторической геологии и палеонтологии, прочитав кое-какой дополнительный материал по палеонтологии, я задумался над тем, можно ли по отпечаткам судить не только о форме и внутреннем строении (по Кювье) вымерших организмов, но и об их химическом составе и об особенностях их обмена, иными словами, стал размышлять о возможностях палеобиохимии. Почему-то мне казалось, что нужно исследовать гемоглобины, а также другие переносчики кислорода и дыхательные ферменты в их эволюции.

Почему вымерли многие организмы? Что если их биология вступила в противоречие с их химией? Может ли это быть? Каковы вообще отношения химии и биологии? (Интуиция не подвела меня: через 35–40 лет исследования эволюции гемоглобинов стали одним из ключевых этапов становления эволюционной биохимии. Правда, мне довелось заниматься совершенно другими проблемами.)

Итак, я решил специализироваться по физиологической химии. Как я уже говорил выше, поступая на биологический факультет, я хотел овладеть естественными науками, чтобы стать настоящим писателем. Но естественные науки не остались только средством на пути к литературе, они все больше захватывали меня своей неотразимой логикой, своими поисками и находками, загадками и открытиями. Особенно меня привлекали пограничные области разных наук, те «ничейные земли», которые не относятся полностью ни к одной из классических дисциплин и для исследования которых «науки берутся за руки», науки встречаются. Так я стал биохимиком, работником в области встречи и синтеза физико-химических и медико-биологических наук.

А тогда, в начале 20-х годов ХХ века, я делал первые шаги в этой замечательной науке. Мне повезло: на моих глазах возникала новая биохимия (физиологическая химия) – статическая биохимия прошлого преобразовывалась в динамическую и функциональную биохимию. В эволюции биохимии заканчивался чисто описательный период. На основе накопленного материала и новых взглядов на роль обмена веществ, ферментов и гормонов она приобретала динамичные и функциональные черты. Это была живая наука о химии живого. Такая «живая наука» была идеально, как теперь говорят, комплементарна моим склонностям, складу моего ума и характера, и я просто не мог ею не увлечься.

Однако первые шаги, как и первые блины, тоже иногда получались комом.

 

Первые шаги.

Первый эксперимент

Выполняя первую в своей жизни задачу по физиологической химии, я припомнил, что в капиллярных трубках жидкость должна подниматься сама за счет поверхностного (капиллярного) натяжения. Смутно представляя себе, как выглядит капилляр, я вставил в раствор обычную пипетку и довольно долго безрезультатно ждал, пока А. В. Нагорный не разъяснил мне мою ошибку. Этот промах раз и навсегда приучил меня перед началом эксперимента внимательно изучать и продумывать методику.

 

Первый доклад

Первый научный доклад я сделал, будучи студентом, на кафедре физиологии. На кафедре работал так называемый большой практикум, проводились экспериментальные исследования (проф. Н. Ф. Белоусов предложил мне и моему товарищу Давиду Фердману тему «Наркоз мышц») и теоретические исследования. Тема моего доклада была «Биологические основы иммунитета». Я, готовясь к нему, перечитал массу литературы, но далеко не все из прочитанного переварил и усвоил. Доклад, я помню, произвел почти ошеломляющее впечатление. После него последовала длительная пауза и затем громкое восклицание одного из членов нашего «Большого практикума» Ивана Буланкина: «Здорово. Никто ничего не понял, но здорово!»

 

Первая научно-популярная лекция

Она была прочитана на научно-атеистическую тему «Происхождение Вселенной, история Земли, происхождение человека». Лекцию я читал в Красном уголке сельсовета. Собралось довольно много народа, на скамье в первом ряду сидела маленькая опрятная старушка, вытиравшая глаза кончиком белого платка и все время кивавшая, как мне казалось, одобрительно головой. В свою лекцию я вложил все что знал из пройденных мною курсов геологии, палеонтологии, астрономии. Говорил я увлеченно, а смотрел почему-то неотрывно на старую женщину. Я старался, она одобрительно кивала, а я старался еще больше. Лекция окончилась, старушка подошла ко мне и громко сказала: «Спасибо, сынок. Вот как хорошо объяснил, как бог все устроил». Это была оценка моей первой научно-атеистической лекции.

 

Первые шаги в профессиональном преподавании.

Клуб юных ленинцев и ФЗУ кожевников

Поступив в ХИНО, я продолжал зарабатывать преподаванием, но уже на официальной должности. Все годы учебы я вел кружок молодых биологов в Клубе юных ленинцев (так называлась тогда пионерская организация). На втором году студенческой жизни я стал преподавать в ФЗУ кожевников [кстати, одним из учеников Арона Михайловича в ФЗУ был будущий ректор ХГУ, профессор-химик В. Ф. Лаврушин. – Л. У.]. Сначала я вел уроки биологии, затем к ним присоединились уроки физики и химии.

Расскажу подробнее о работе в Клубе юных ленинцев. Постепенно мы стали как бы методическим центром для юных натуралистов Харькова, и нам был в этом отношении подчинен ряд кружков, работающих на площадках в разных районах. Нашей задачей было изучение природы, главным образом, живой, осмысливание ее эволюции и закономерностей в свете диалектического материализма. Материалистами в тот период мы были скорее механистического толка, нам еще казалось правильным и передовым сравнение организма с машиной, дыхания и обмена веществ с горением и т. д.

На лето мы выехали с юными ленинцами в лагеря. Здесь мне пришлось трудней, чем во время занятий в городе, в маленькой лаборатории Клуба. Здесь занятия были в лесу, в поле, возле водоема, одним словом, «на природе». Я мог много сказать об эволюции Земли и жизни, о процессах, которые лежат в основе жизни, о круговороте веществ и энергии, но я не знал хорошо названий и особенностей отдельных растений, различных мелких водных и наземных животных, голосов птиц. Я помню как сейчас, как мы сели с моими учениками на освещенной солнцем полянке и 20 пар глаз остановились на мне. «Взгляните кругом, – сказал я. – Скажите, что вы видите». Посыпались названия, они знали лес – деревья, грибы, ягоды, птиц – значительно лучше, чем я, их руководитель. Иногда по поводу отдельных объектов возникал спор, потом они приходили к соглашению. «Теперь я расскажу вам, как все это живет. Не отдельный дуб, тополь, ясень или орешник, не отдельная синичка или дятел, не отдельный олень, крот или белка, а то, что мы в целом называем лесом!» Дети учили меня частному, я пытался учить их общему. В частном я долго (может быть, всегда) был дилетантом, в общем я довольно быстро стал многое понимать – или мне казалось, что понимал. Интересно, что «частное» в химии (свойства отдельных соединений) мне давалось гораздо быстрее и легче, чем «частное» в зоологии и ботанике. Поэтому в биологии я преподавал преимущественно «общее», а в химии «частное». В то же время я уже тогда чувствовал всю красоту описания отдельных особей, их внешнего вида, их образа жизни и повадок, мне нравилось описания насекомых Фабра, описания животного мира Никольского (ему я сдавал зоологию беспозвоночных). Но мне хотелось чего-то другого. «Весь шум, весь блеск, весь говор мира» (как писал В. Брюсов) мне хотелось перевести в какие-то общие принципы, напоминающие геометрические аксиомы и теоремы. А пока мы ходили с ребятами по лесу, по лугу, по берегу реки, и они делились со мной своими знаниями, вытекающими из непосредственных наблюдений живых существ, а я делился с ними своими представлениями об общих законах жизни, своими мечтами о создании «геометрии и механики» жизни. Очевидно, кое-что дошло до начальства. Несколько раз приезжали и ходили с нами на экскурсии представители Наркомпроса (Харьков тогда был столицей), одна учительница биологии написала уничтожающую докладную записку. Приехал какой-то крупный партийный работник, член губкома и целый день ходил с нами (в перерыве мы пообедали хлебом и арбузами). «Что вы делаете?» – спросил он меня в конце дня. «Мы с детьми учим друг друга. Они учат меня наблюдать, а я учу их обобщать! Но если я не подхожу…» «Вы подходите! – ответил он. – Продолжайте».

И я работал в Клубе юных ленинцев все мои студенческие годы, которые продолжались с 1922 по 1924 год (мне удалось окончить ХИНО за 2,5 года). Свою работу в Клубе и ФЗУ кожевников я продолжал и учась в аспирантуре. А пока шел последний, пятый семестр моей студенческой жизни – осень 1924 года.

 

Обретение Учителя

Осенью 1924 г. я окончательно утвердился в намерении посвятить себя биохимии (физиологической химии) и встретил Учителя, который во много определил мой дальнейший путь, – Александра Владимировича Палладина. А. В. Палладин был в то время заведующим кафедрой физиологической химии Харьковского медицинского института (кафедры физиологической или медицинской химии традиционно существовали не на биологических, а на медицинских факультетах Университетов. Переехав из Петрограда в Харьков, А. В. Палладин в течение четырех лет читал курс основ биохимии на медицинском факультете, а в 1921 г., когда при образовании ХИНО медицинский факультет был выделен и преобразован в институт, он возглавил кафедру, которой руководил до 1931 г. На базе кафедры в 1925 г. А. В. Палладин организовал Украинский биохимический институт и многие годы был его директором. Он был блестящим организатором украинской биохимической науки, в течение 16 лет – Президентом Академии наук УССР.

Впервые я увидел и услышал Александра Владимировича Палладина осенью 1924 г. Я заканчивал биологическое отделение ХИНО, работал в большом практикуме по физиологической химии на кафедре физиологии и часто ходил слушать лекции профессоров, местных и приезжих, читавших лекции в других высших учебных заведениях. Так я попал на лекцию в медицинском институте, которую читал профессор А. В. Палладин. Эта лекция была посвящена витаминам. Лекция и лектор произвели на меня большое впечатление, меня поразила чеканная ясность изложения, соединенная со строгой научностью, обращение к истории вопроса и последним достижениям и исследованиям в этой области, широкие обобщения, например, новые в то время представления о возможной функциональной связи витаминов с ферментами и гормонами. Мне очень хотелось подойти после лекции к Александру Владимировичу, поговорить с ним, но я не решился.

Затем я услышал доклад Александра Владимировича на заседании Харьковского медицинского общества, посвященный биохимии головного мозга. Доклад этот произвел на меня еще большее впечатление, чем лекция, так как он почти целиком был построен на результатах собственных исследований А. В. Палладина и его сотрудников. После доклада было предложено задавать вопросы устно или записками. Я послал записку с вопросом: «Какие нужно иметь данные для того, чтобы участвовать в таких исследованиях?» Александр Владимирович прочел вслух записку и ответил: «Нужно любить науку, хотеть и уметь много работать».

В конце 1924 года я окончил свой ВУЗ и через несколько месяцев мы, вместе с моим товарищем Давидом Фердманом, довольно робко постучали в двери кафедры биохимии, которую возглавлял Александр Владимирович. Ожидая, пока нам откроют, мы тихо говорили, что нужно не растеряться и показать себя с лучшей стороны.

И вот мы сидим в кабинете Александра Владимировича и он, выслушав наши довольно сбивчивые пожелания, стал рассказывать нам, какие научные задачи он ставит перед собой и своими сотрудниками. Говорил он в той свойственной ему манере, которую я наблюдал потом всегда в течение почти полувека нашего частого общения: предельно ясно, конкретно и убедительно. Спросил, знакомы ли мы с методами колориметрии, нам почему-то послышалось "калориметрия", и мы стали о ней говорить, но недоразумение быстро выяснилось. После почти часовой беседы Александр Владимирович спросил, когда бы мы хотели и могли приступить к работе в лаборатории. Мы ответили: "Сегодня" и услышали вопрос: "Какие у вас источники существования, ведь "волонтеры", работающие на кафедре и не входящие в ее штат, не получают стипендии или зарплаты?" О, на это у нас был ответ, мы сообщили, что работаем по вечерам инструкторами – биологами в Центральном клубе юных ленинцев, там нам платят, а весь день мы можем отдавать науке. Александр Владимирович посмотрел на нас, улыбнулся и встал. Мы тоже встали, полагая, что разговор окончен и нужно прощаться. "Теперь пойдем посмотрим, ведь вы не возражаете?" Еще бы мы возражали! Александр Владимирович показал нам несколько комнат кафедры, очень скромно обставленных. Привел нас в еще одну комнату побольше и остановился возле химического стола, за которым что-то делали две молодые девушки в белых халатах – рыженькая и темноволосая. "Знакомьтесь, это Ольга Файншмидт и Софья Эпштейн, напротив них за этим столом будут ваши рабочие места" (мне и не подумалось в тот день, что рыжеволосая Ольга станет моей женой). [Впоследствии и О. И. Файншмидт, и С. Ф. Эпштейн стали известными биохимиками, докторами медицинских наук. Профессор О. И. Файншмидт до своей ранней смерти возглавляла кафедру биохимии Харьковского медицинского стоматологического института. – Л. У.]. Александр Владимирович показал нам затем несколько шкафов, в которых были научные журналы и книги по биохимии на немецком, французском и английском языках. "Нужно хорошо знать, что делается в мире, это очень важно для исследователя. Нужно знать, что делают другие, и идти другим путем!" Мы получили затем немного химической посуды и расставили ее на своих рабочих местах. Так начался наш "день первый".

Потом был "день второй", "день третий"… Целых шесть замечательных лет.

Вскоре я стал одним из первых аспирантов организованного А. В. Палладиным Украинского биохимического института, затем – научным сотрудником. О первых харьковских годах биохимического института я уже писал в своей книге об Александре Владимировиче Палладине. Все же хочется вспомнить лишь несколько эпизодов.

Еще один "первый день" – день открытия института. Пришло много людей: научные работники, преподаватели высшей школы, студенты. Были члены Украинского Совнаркома, работники Наркомпроса и Наркомздрава. Александр Владимирович показывал гостям лабораторные комнаты, отведенные в помещении кафедры (еще не было отдельного здания). Это был совсем еще небольшой институт, 5-6 комнат, самая необходимая аппаратура. Было мало приборов и еще меньше мебели, и на открытии института мы переносили стулья из одного помещения в другое, чтобы гости могли присесть. Не хватало высоких табуретов возле химических столов, и один из высокопоставленных гостей спросил, на чем же будут сидеть во время работы сотрудники. Александр Васильевич полушутя-полусерьезно ответил: "Мои сотрудники не устанут стоять возле химических столов". Он был прав – маленький коллектив новорожденного института не обращал внимания на трудности и работал с настоящим энтузиазмом. Институт надолго стал нашим домом. Я помню, как нас радовало приобретение каждого нового прибора – первого потенциометра, первого аппарата для измерения тканевого дыхания, новых аналитических весов, установки для получения жидкого воздуха. Помню, как ждали мы получения каждого нового номера биохимического журнала, новых монографий. Помню, с каким интересом и волнением ожидали результатов опытов – своих и рядом работавших друзей, какие жаркие дискуссии проходили на институтских семинарах. И запомнилось институтское правило: "Уважать лабораторию, уважать работу свою и своего товарища, уважать дело, которое ты делаешь". На скромном фронтоне института, который только начинал работать, можно было бы написать: "Уважение к науке, уважение к труду, уважение к людям".

Еще один "первый раз" – первая лекция студентам. На столе – записка Александра Владимировича: "Дорогой Ар. Мих. Мне необходимо быть на торжественном открытии Тракторного завода, за мной заехали. Сегодня лекция "внутриклеточный обмен углеводов" студентам с/г (санитарно-гигиенического) факультета. Вы один, кто может, по моему мнению, сразу (без подготовки) прочитать такую лекцию. Прошу вас сделать это. А. В. Палладин".

И, наконец, 1 сентября 1931 г. Биохимический институт перевели в Киев и, переезжая, Александр Владимирович доверил мне, 27-летнему, свою кафедру – кафедру биохимии Харьковского медицинского института.

Так окончательно определился мой жизненный путь. Юность закончилась, наступила зрелость.

 

Публикацию подготовила Л. А. Утевская.



Создан 17 ноя 2015



  Комментарии       
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником
 
Фото Тут спілкуються українською [Vox.com.ua] Портал українця При поддержке NIC.UA